ГлавнаяСтатьиСтатьи - рубрика Рядом с намиДетство, опаленное войной

Детство, опаленное войной

Детство, опаленное войной
12.05.2016
«Мама, мама!» – сквозь шумные взрывы и адские звуки выстрелов, грохота танков, немецких выкриков и безответного плача других людей доносится детский крик, разрывающий кровавой рукой отчаяния и боли сердце каждого, кто в этом безумном страшном потоке всеобщей ненависти и трагедии слышит его. 
Этот голос принадлежит ребенку, коротко остриженному, в изорванном пальтишке, черных штанишках в заплатках, худо-бедно доходивших до колен, да в хлам растоптанных ботиночках. Нельзя в точности сказать: мальчик это или девочка, нет ему шести или уже все пятьдесят, что прочитываются в его больших, потускневших и слишком рано повзрослевших глазах. Он сидит среди груды изуродованных и искаженных тел около мертвенно застывшей матери, прижимающей к груди потрепанную серую фотографию мужа-солдата. Ребенок пытается разбудить мать, все больше осознавая, что она не сможет больше подняться, что это не просто сон, что это смерть. Страшное слово, которое преследовало его с лета этого, 41-го года, добралось и до его матери. Голос постепенно затихает, остается лишь тихий, ледяной шепот: «Мамочка, пойдем, пожалуйста, открой глаза...».
В маленьком чистом, искалеченном сердце зарождается ненависть к фашистам. Она сжигает его изнутри, заставляя подняться и отомстить им за смерть матери, сестры, отца и бабушки. За голод, за все слезы и страдания, за то, что лишили его детства. Взгляд устремляется в небо, желая найти подмогу, поддержку и силы, чтобы встать и идти дальше, туда, где кипит война, туда, прямо к этим убийцам...

Но чья-то тяжелая женская рука вытаскивает его из груды тел, отрывает от матери и тащит за собой, куда-то дальше, вперед, по дороге. Эта рука настолько тонкая, что косточки пальцев крепко впиваются в руку чужого, спасенного ребенка. Вторая рука крепко прижимает к себе закутанного родного младенца. За пояс, с другой стороны, крепко держится девочка, лет восьми, в коротеньком пальтишке, с голубыми, кажется, бездонными глазами, растрепанными волосами до плеч и с большим, взрослым тяжелым мешком за спиной. Женщина, владеющая этими руками, идет властно, держит крепко, лишь, безустанно подбадривая саму себя, шепчет: «Немного осталось. Там... Поезд в Ташкент. Там... помогут. Я... мать. Нужно идти».

Немыслимо представить, как она способна еще идти вперед, по этой нескончаемой дороге, обочина которой усеяна трупами, а где-то справа, все больше отдаляясь, виднеется грохочущий горизонт кровавых боевых действий. Большие, твердые ноги женщины в каких-то мужских штанах идут прямо и уверенно. Только нос, слегка крючковатый и с горбинкой, виднеется из-под драного цветного платка.

Вокзал. Тихая толпа людей, состоящая из женщин, солдат и детей. Лица у всех потускневшие. Многие из них не улыбались в течение нескольких месяцев. На щеках у каждого застыли мертвые слезы. Дети... Их даже невозможно назвать детьми. Маленькие люди с широко открытыми голодными, вымотанными и смотрящими прямо в душу глазами следят за всеми, словно через взрослый, осмысленный и даже какой-то неземной туман всеобщего горя. Детство, опаленное войной. Но братья наши из Узбекистана, милосердный народ из Ташкента так радушно распростер руки, принимая в объятия, оказывая такую необходимую помощь и поддержку нам, в особенности нашим маленьким людям...

Толпа разделяет приемыша с нашедшей его женщиной. Она просто выпускает его руку, когда солдаты уводят ее, помогают взобраться в вагон вместе с родными детьми. Оставаясь один в духовно пораженной массе людей, ребенок пугается. Снова подкрадывается ненависть в его душу, вызывая желание сбежать отсюда, от своего спасения, на войну. Он подбегает к солдату, трясет его за рукав, заставляя обратить на себя внимание. Молодой парень в военной форме нехотя отвлекается от погружения людей в вагон и смотрит на дитя: «Чего тебе? А ну, давай в вагон! Быстро!» – глаза солдата болезненно-голубые, словно ледяной океан, глубокий и бездонный, затягивающий, смотрят на маленького собеседника словно насквозь, желая поговорить с ним, исповедоваться и очистить свою душу, но вместо этого он лишь произносит холодный приказ, ведь взрослые солдаты не должны разговаривать с кем-либо, должны справиться сами со своими переживаниями и горем, ведь все сейчас в одинаковом положении, ведь они должны быть сильными.

Солдат застывает на мгновение, поймав взгляд ребенка. Такой  глубокий, беззащитный и в то же время наигранно воинственный. «Угрожающе» сдвинув брови, малыш максимально четко произносит следующие слова, которые навсегда сохранятся в сердце солдата, превращаясь в тяжелейший свод камней, пронизанных обжигающими копьями огня воспоминаний: «Дядя! Возьмите меня на фронт! Я их ненавижу! Я их всех-всех уничтожу».

В этом маленьком, рано повзрослевшем сознании скапливается вся злость, уничтожающая искренность и окончательно испепеляющая детство. Солдат теряется. Он присаживается на корточки перед маленьким человеком. «Дядя, пожалуйста, дядя солдат... За что они с нами так? Они всех... убили. Они всё убили», – ребенок стискивает зубы, а из-под его широко распахнутых ресниц непрерывно срываются едкие соленые капли. Грудой соскальзывают они с белых, исхудалых щек, с костлявых скул и разбиваются в сотни маленьких осколков надежд и возможностей о край воротника потрепанного пальто. Солдат просто обнимает, прижимает ребенка к себе, переставая сдерживать и свои слезы. Но эти объятия были не «простыми», а очень значимыми во всей дальнейшей судьбе маленького человека. Солдат не позволил ему оступиться. Ему, запутавшемуся, одному, маленькому человеку, это было просто необходимо. Слова приходят к воину сами собой и звучат как духовное наставление: «Не позволь им убить и себя. Не дай ненависти отобрать у тебя счастье. Твоему сердцу не нужно это. Садись в поезд. Вперед за тем, что у тебя отняли. Есть то, что следует возвращать. Я сам за тебя отомщу. Мы за тебя отомстим, – отстранился и показал рукой на остальных солдат. – За всю страну отомстим! – Солдат поднимает малыша на руки и передает в поезд другому солдату: А ты за это обещай, что станешь счастливым».

Ребенок лежит на деревянных досках открытого товарного вагона, любуясь небом, чистым от бомбящих самолетов и усеянным золотыми звездами, и думает о наставлении солдата. Впервые за этот страшный год он почувствовал себя под крепкой, надежной защитой. Почувствовал мир в душе, спокойствие и равновесие. Вся злость и ненависть уступила место надеждам на будущее. Он даже не мог себе представить, что ожидает его завтра. Куда он едет и как сложится его дальнейшая жизнь. Одно он знал – свою жизненную цель. И что там, впереди, у него будет все хорошо. Лишь под утро он забылся крепким сном, чего так давно с ним не случалось.

На перроне прибывших встречали радушно, кормили, кого-то забирали к себе, в семью. Неизвестная женщина подошла к нашему маленькому человечку, взяла его за руку и сказала только одну фразу: «Ну, что, доченька, пойдем домой?». Узкоглазая, черноволосая, в скромном платье, с карими глазами и слегка заостренным носом. Ничем не примечательная с виду, но с большой душой, с чрезмерным милосердием, сразу нашла «своего ребенка» и забрала к себе, в семью, где было еще четверо родных детей, без труда распознав в этом маленьком существе девочку.

Прошло семьдесят лет. Беловолосая женщина сидит в кресле-качалке, вяжет носочки своему новорожденному третьему правнуку и посматривает на собравшуюся в беседке семью: ее две дочки со своими мужьями, взрослая внучка и семнадцатилетний правнук.  Все собрались на 9 Мая за большим накрытым разными яствами  столом. Где-то за беседкой бегают счастливые внуки, брызгают друг в друга водой из водяных пистолетов и смеются. Самая младшая внучка, двух лет, подбегает к накрытому столу, хватает кусочек хлеба и выбегает с ним обратно в сад. Бабушка, наблюдающая за всей этой празднично-семейной атмосферой, сердечно улыбается, а на глазах выступают слезы радости.

«Я стала счастливой. А ты, как и обещал, отомстил...» – мысли ее обрываются, она, охая, встает и направляется в сад, где ее маленькая внучка выронила хлеб и убежала куда-то, вслед за детьми постарше. Пожилая женщина кое-как нагибается и поднимает кусочек хлеба с земли, поспешно отряхивает его. Для нее хлеб – это святое и неприкосновенное. Нельзя его ни бросать, ни выкидывать. Те кусочки, что остаются после трапезы, можно отнести в кормушки для так радостно воспевающих Великую победу птиц. Правнук не спеша вышел к прабабушке, обнял ее, в очередной раз поздравляя с победой. Увидев на глазах ее застывшие слезы, он обеспокоенно отстранился и спросил, в чем дело. «Все хорошо, Ибрагимушка, я просто поняла, насколько я счастлива», – проговорила та, протирая тыльной стороной ладони глаза. Затем перекрестилась на православную икону, висевшую над дверью в беседке, мысленно поблагодарив Всевышнего за все, что имеет, и поспешно добавила вслед удаляющемуся правнуку:
– Ты все еще пытаешься добиться постройки большой мечети в Москве? Помнишь, я тебя просила об этом?

– Да, бабушка. Только вот скажи, какая тебе от этого выгода? Ведь понаедут они, будут прилюдно резать своих баранов, прямо на площади, во время своих праздников. 
– Что... Ибрагимушка, как ты так можешь говорить? Почему ты никак не можешь принять то, что Москва, как сказала Марина Цветаева, давно стала «странноприимным домом». Все мы равны, и все мы братья. Как же в Ташкенте, моя мама... и все остальные принимали нас, если мы не исповедовали ислама, не принимали их язык? Мы ведь ехали туда за спасением, за утешением. Как и сейчас они едут к нам. А ты видел когда-нибудь, насколько гармонично смотрится, «как надо», когда в Петербурге, на Троицкой площади, с одной стороны выходит повенчавшаяся пара из православного храма, а с левой стороны – из мечети, пара, совершившая обряд никаха? Где тут это ваше «понаехали», если вся суть заключается в том, что они стали нашими преемниками, а мы даже из памяти к тому, что они для нас сделали, не можем им выдать землю на постройку мечети, причем на их же собственные деньги?

Бабушка слегка грозно и возмущенно сопя, отчитывает правнука, который под ее давлением словно сжимается и, потупив глаза в цветущую землю, тихо отвечает: «Прости меня, бабушка, я все понял».

Какие они... дети войны? Рано повзрослевшие и вовсе лишенные детства? Они умеют по-настоящему ценить то, что имеют. Они знают цель своей жизни. Бережно относятся к еде. С уважением, милосердием и пониманием ко всем: к другим людям, народам, странам. Они никогда не забудут то, что произошло с ними. И лишь у немногих выживших бескрайняя ненависть к фашистам сдержана и глубоко запрятана куда-то в сердце и скрыта там под лаской и любовью, подаренной новыми семьями в Ташкенте. Ведь благодаря им тысячи детей войны не омертвели духовно, смогли расцвести и даже стать счастливыми.

Автор: Дегтерева Анна, призер III Олимпиады школьников «В начале было слово...», ученица 11А класса ГБОУ школа № 1194. 
Автор: *Редакция СЯ ...
Статью прочитали 445 раз(а)
Комментариев: 1


Комментарии к статье:

0
Елена Веселкова
Трогательно.
Имя Цитировать 0
Текст сообщения*
Защита от автоматических сообщений